Uncategorised

Подвиг деревни Им

Жила-была (да и сейчас здравствует) в Скалистом Крае, в самой серединке Англии, деревня Им (Eyam: это те еще саксонские названия, загадочные даже для нынешних англичан). Деревня древняя: еще во времена римлян там, например, добывали свинец. В 17 веке, вскоре после Гражданской войны и Реставрации, все вздохнули с облегчением: ожидался расцвет торговли, промышленности и всяческих свобод. В Лондоне, правда, случилась комета – а потом чума, а потом Великий Пожар… но в Скалистом Крае жизнь текла, по сравнению с прошлыми десятилетиями, безмятежно, и маленькая деревня Им среди живописных холмов и долин процветала.

В 1665 году в Име жило, по-видимому, более 400 человек во главе с молодым священником преп. Уильямом Момпессоном, присланным сюда год назад с женой Кэтрин, совсем юной, мягкосердечной и, к сожалению, больной туберкулезом, и двумя маленькими детьми. Уильям два года назад закончил учебу и приступил к своим обязанностям; его жизненным правилом было, как он писал, «никогда не делать ничего, на что я бы не посмел спросить благословения Божия». Предыдущий священник, старый пуританин Томас Стэнли, прекрасный оратор и внимательный пастырь, после Реставрации был смещен, но вернулся жить в деревню, где продолжал проповедовать в домах оставшихся пуритан.

 

1

Однажды второго или третьего сентября 1665 годa к Мэри, жене местного портного Александра Хатфилда, жившей в коттедже недалеко от деревенской церкви, пришел очередной ящик с выкройками и тканями от лондонского поставщика. Ценный товар прибыл совершенно отсыревшим в пути, Александр был в отъезде, и Джорджу Виккарсу, странствующему портному, которого Александр нанял себе в помощь, было поручено разложить ткани у камина для просушки.

На следующие сутки у Джорджа началась сильная лихорадка, бред, возникли опухоли и, несмотря на все попытки лечения, 6 сентября несчастный умер. Странное дело – вслед за ним стали погибать и другие: через две недели – четырехлетний Эдвард, младший пасынок портного (тот совсем недавно женился, и у них с Мэри, бывшей вдовы шахтера со свинцового рудника, было двое детей); третьим умер Питер из соседнего дома и его младенец (он женился тоже меньше года назад, и его жене, Саре Хоксворт, было всего девятнадцать лет), еще сосед с женой и дочерью, в начале октября — двенадцатилетний Джонатан, старший пасынок портного, и другие соседи: у всех были похожие симптомы. Эммотт, девушка 22-х лет, была помолвлена с сыном мельника, Роландом Торром из соседнего Стоуни Миддлтона, и он очень волновался за нее: жила она в крытом соломой скромном доме напротив церкви, и к концу октября у них умерло уже шестеро — отец, братья и сестры, а всего жертв в деревне было уже двадцать девять.

Стало ясно, что вместе со злополучной тканью из Лондона прибыла чума.

 

Впрочем, зимой умерших становилось все меньше и меньше. Жители надеялись, что болезнь угасает — небольшие вспышки чумы случались в то время за пределами Лондона, и к тому же даже в больших городах зимой мор останавливался.

Однако люди продолжали умирать, а весной 1666-го года болезнь разразилась с огромной силой. Эммотт и Роланд Торр встречались всю зиму время от времени в маленькой открытой долине Какклет Делф, разговаривая издалека, чтобы не заразить Роланда. В мае она перестала приходить, и хотя бедный Роланд продолжал ждать ее, он постепенно убеждался в том, что слухи верны и Эммотт, как и почти вся ее семья, скончалась еще в конце апреля. Только мать, не в силах оставаться в опустевшем доме с трехлетним Джозефом, переехала на другой конец деревни, к родственникам и будущему супругу. Началась паника. Многие убежали жить в пещеры и поля. Эндрю Меррилл тоже забрал любимого петуха, построил на скорую руку шалаш далеко за домом и ушел жить в него. Местный эсквайр и люди побогаче в ужасе разъехались из Има, и в начале июня даже Момпессоны отправили детей, пятилетнего Джорджа и Элизабет к своему дяде в Йоркшир. Несмотря на просьбы жены, сам Уильям отказался бросить паству, и тогда же Кэтрин Момпессон решила остаться с мужем, хотя было ясно, что надвигаются тяжелые времена: викарий и вся деревня стояли на пороге очень трудных решений.

 

2

 

Еще в мае случилось удивительное: люди стали замечать, что викарий Момпессон, казалось, подружился с преподобным Томасом Стэнли, опальным пуританином: они остались единственными, кто мог поддержать и повести за собой отчаявшихся людей. В июне они вместе собрали всех жителей деревни и предложили им то, что впоследствии прославило Им: рискуя своими жизнями, остановить распространение чумы дальше, по Скалистому Краю, к Шеффилду, который лежит всего в двенадцати милях от Има и другим крупным городам на север. Все жители должны были, для начала, ограничить контакты друг с другом и отказаться от посещения деревенской церкви св. Лаврентия — службы переносились на открытый воздух в тот самый Каклетт Делф, где холм образовывал естественный амфитеатр и семьи могли стоять подальше друг от друга. Одно это уже было тяжело, но остальное было еще сложнее: следовало отказаться от христианского отпевания и погребения родных в освященной земле; теперь каждый был должен сам захоранивать своих родственников на собственном участке или просто где-нибудь в ближайшем поле, причем как можно быстрее. Принять такое было очень страшно, и оба священника потратили немало времени, убеждая людей, что Бог не отвернется ни от тех, кто был вынужден так поступить, ни от самих неотпетых умерших. И наконец, самое серьезное предложение было о карантине. Все до единого должны были согласиться оставаться в деревне и не пропускать никого в нее, несмотря на то, что для многих это означало заразиться и умереть – смертный приговор; или подвергнуть риску детей и близких, или остаться без топлива и без пропитания. «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя» – воодушевлял их Момпессон.

И жители добровольно согласились на карантин. Вместе с обоими священниками, англиканином и пуританином, они дали торжественный обет выполнить все эти условия… ради спасения окружающих деревень и городов.

Для обмена всем необходимым выделили колодцы — один родник до сих пор зовется «колодец Момпессона», а в пограничных камнях на дорогах были просверлены отверстия: таким образом, там можно было оставлять записки с просьбами и отчетами о состоянии дел в деревне, а монеты за продукты и товары класть в дырки в проточную воду или уксус, чтобы попытаться их как-то обеззаразить (монеты, впрочем, как оказалось, забирали редко). Потрясенные жители окрестных деревень и городов, конечно, помогали, и из страха, и из благодарности: среди них у жителей Има было множество родственников и друзей, и надо сказать, помощь эта тоже была сопряжена с серьезным риском. К Понедельничному Ручью, например, приносили товары из Бейквелла — по понедельникам там был рыночный день. На дорогах выставили караул. Момпессон списался с герцогом Девонширским, жившим в Чатсворт-Хаусе (том самом, послужившим впоследствии прототипом Пемберли для «Гордости и предубеждения»), и тот, будучи ответственным за все приходы в своих владениях, все время карантина оставался в имении и за свой счет снабжал жителей лекарствами и провизией, которые оставляли у южной границы Има, так что пищи и поссета, благодаря герцогу, должно было хватать. (Поссет — это отдельная часть британской истории: напишу потом про него, это такой пряный алкогольный сливочный напиток, считался успокоительным и целебным)…

Лето 1666-го года выдалось страшное: умерло очень много людей. Священник и его жена работали не покладая рук, посещая больных, составляя завещания, разнося лекарства и ободряя страдающих, также и пуританин. Момпессоны часто помогали женщинам хоронить умерших, и однажды на прогулке за домом (они старались чаще гулять, из-за туберкулеза Кэтрин и проблем с ногой у викария), Кэтрин заметила, что воздух отчего-то пахнет слаще, чем обычно. Уильям похолодел: он знал, что это был один из распространенных первых симптомов чумы. Через несколько часов ее начало лихорадить. Он преданно ухаживал за супругой, хотя Кэтрин отгоняла его прочь, боясь заразить. Через несколько дней, в конце августа, она умерла; в тот день она попросила его еще немножко помолиться с ней, и когда они закончили молитву о болящих, задумалась. Муж спросил ее, «Здесь ли еще ты, дорогая моя?» и она ответила – да; это было ее последним словом. Уильям был потрясен, посчитал и себя все равно что умершим. Он написал напутственные прощальные письма детям и друзьям — они дошли до нас – и продолжал трудиться еще усерднее.

Умер портной, с дома которого все началось (бедная Мэри опять овдовела, потеряв уже тринадцать родственников), семья кузнеца Толбота с пятью детьми, а их соседка миссис Хэнкок, хоронившая их в саду, через три дня лишилась двоих детей, а затем оставшихся четверых и мужа, всех за неделю; и должна была сама, сразу же, по ночам, хоронить теперь и их — их дом стоял на отшибе, и помочь ей было некому, а звать на помощь она не решалась, так как считала себя переносчиком заразы. Каждую ночь ее видели люди из соседней деревни, с верхушки соседнего холма.

Даже гравировать надписи на камнях приходилось самим, после того, как скончался деревенский каменщик. Маршалл Хоу, человек могучего телосложения, вызвался быть могильщиком там, где хоронить умерших было совсем некому; за это ему разрешалось брать то, что оставалось после них. Он был один из немногих, кто выжил, перенеся чуму – похоже, у него был к ней иммунитет. Еще два поколения спустя матери пугали детей, что пошлют за ним, если те будут безобраничать.

Лечить болезнь пытались разными способами. Считалось вероятным, что зараза передается по воздуху, особенно когда он нечист, так что окна старались держать закрытыми, жечь благовония и розмарин, а на улицах поддерживать костры; даже пекарям предписывалось охлаждать хлеб за закрытыми дверями; осложнялось все еще и тем, что симптомы менялись.

Осенью количество жертв начало снижаться, и когда через год и три месяца после начала эпидемии за 21 день (стандарт безопасности в то время) никто не погиб, люди начали верить, что болезнь отступила. Момпессон уговорил жителей окончательно очистить деревню от заразы, сжигая одежду, мебель и постельное белье, и окурить дома. В письме детям и дяде он писал, что конец эпидемии ознаменовался «огромным сожжением», и ему пришлось вынести из своего дома гораздо больше, чем он собирался, оставшись лишь в том, что на нем было надето, чтобы подать односельчанам пример. Будучи совершенно истощен, и физически, и морально, он писал: «Место это было в ужасающем состоянии настолько, что я убежден: все случившееся превосходит собою любой исторический пример. Поистине, я могу сказать, городок наш превращен был в Голгофу, полную черепов; и если бы не осталась малая часть от нас, быть бы нам как Содому и как Гоморре. Мои уши никогда не слышали настолько печальных жалоб, нос не ощущал таких отвратительных запахов, и мои глаза никогда не видели настолько ужасающих зрелищ. 76 семей я посетил в моем приходе, и 259 человек из них скончались». Точные цифры остались неизвестными, так как очень многие бежали еще до карантина: от 430 выживших из 800 сельчан до, по словам Момпессона, из трехсот пятидесяти жителей деревни всего 83 оставшихся в живых. В имской церкви записаны имена 273 взрослых как скончавшихся от чумы и 58 детей. Еще спустя годы держалась традиция печь две дюжины поминальных «похоронных пирогов»: этого хватало на население всей деревни.

Наконец карантин было решено снять, и в ноябре-декабре деревню открыли. Первые очевидцы рассказывали, что Им выглядел совершенно заброшенным. Дороги исчезли, посреди главной улицы росли калужница и сорные травы; сады одичали, на полях не было и следов урожая, шахты, дававшие работу людям в течении двух тысяч лет, опустели. Большая часть скота умерла или смертельно голодала — даже выжившие фермеры не могли больше заботиться о животных.

Одним из первых в Им вошел Роланд Торр и, не успел он добраться до коттеджа напротив церкви, его узнал один мальчик и воскликнул «Ах, Роланд, твоя Эммотт умерла, и лежит в Касси Делле».

Впрочем, не все истории героев Има (а они все герои, я считаю) окончились так печально.

 

3

 

В семье Эммотт каким-то образом выжил трехлетний малыш Джозеф. А у миссис Хэнкок — той, что пришлось похоронить мужа и шестерых детей за неделю — остался старший сын, который работал подмастерьем в Шеффилде, и она сразу же переехала к нему (сохранились невнятные сведения и о другом ее ребенке, жившем в тот момент в другом месте); один из их потомков – Джордж Хэнкок, изобретатель, вместе с Болсовером, шеффилдского серебрения.

Некоторым заболевшим удалось выздороветь, как Маршаллу Хоу, добровольному могильщику.

Выжила двенадцатилетняя Маргарет Блэкуэлл: из всей семьи остались только они с братом, ее болезнь уже была в последней стадии и все надежды на чудо потеряны; брат, Френсис (тоже выживший после болезни), вынужден был отлучиться накопать угля, встал пораньше, съел немного бекона на завтрак, слил остатки в деревянную бадейку, вроде подойника, где хранился жир и ушел. Он был уверен, как рассказывал позже, что по возвращении уже не застанет сестру в живых. Маргарет в одиночестве металась в сильном жару и, мучаясь от жажды, в беспамятстве схватила ведро, что брат оставил рядом с кроватью. Бедняжка выпила его залпом до дна в уверенности, что это молоко. В ведерке, конечно, был всего лишь топленый теплый свиной жир; ее вырвало, и то ли случайно, то ли оттого, что иммунитет девочки от такого угощения был совершенно потрясен и сбит с толку, но после этого Маргарет сразу пошла на поправку. Френсис, вернувшись домой, был поражен тем, как хорошо она себя чувствует. Очень скоро она полностью выздоровела, совершенно убежденная, что ее спасло ведро свиного жира.

Однажды Маршалла Хоу позвали на погребение в восточный конец деревни; Эдвард Анвин только что скончался, и хоронить его было некому. Маршалл прибыл на место с инструментом, выкопал в саду неглубокую могилу, поднялся в спальню, где лежал труп Анвина, взвалил тело, как обычно обхватив шею жгутом, головой себе на плечи, поправил так, чтобы ноги умершего не путались под ногами на лестнице, и неторопливо понес покойного вниз по каменным ступенькам. Не успел Маршалл дойти до середины, как труп, подзадушенно хрипя, внушительно потребовал «Я хочу поссет!» – прямиком могильщику в ухо. Мистер Хоу, которого до того вообще ничем было не пронять, перепугался настолько, что от ужаса выронил требовательного покойника, и бедный Эдвард еще и полетел вниз по камням, пересчитав все ступеньки. Поссет он, конечно, получил (возможно, ему пришлось приготовить его самому: по некоторым источникам, Маршалл бежал оттуда долго и без оглядки, хотя, может, это и присочинили). Как бы то ни было, вскоре Эдвард полностью выздоровел.

В одно утро любимый петух Эндрю Меррилла не разбудил его в шалаше, где Эндрю просидел больше года в полной изоляции (уж и не знаю, что он там ел и как пережил снежную зиму; единственное, что он себе позволял, это время от времени выходить на холм, откуда открывалась печальная картина опустевшей деревни и умножающихся могильных камней вокруг нее). Расстроенный хозяин отправился искать питомца, подошел поближе к дому и, разглядев его сидящим в собственном курятнике на любимом насесте, вернулся назад в глубочайшей задумчивости. День или два он провел в раздумьях. Может, конечно, он был тот еще тугодум, но, с другой стороны – призадумаешься тут! Наконец, он сказал себе: «Ной узнал, когда голубь улетел и не вернулся, что вода спала, и лицо земли стало сухим». Так Эндрю поверил, что чума отступила, и вернулся домой.

Мэри, вдова портного, в доме которого все и началось, вскоре встретила Джона Коу и вышла за него замуж.

А еще до нас дошла история Мэтью Мортина: он жил на ферме (она и сейчас существует), невдалеке от деревни с женой, дочкой и сыном; рядом жила семья соседей — и их дети, к несчастью, заразились от деревенских детей. Жена Мэтью должна была вот-вот родить еще одного мальчика, роды были очень тяжелыми, помочь было некому и ему пришлось запереть перепуганных, уже заразившихся детей в одной комнате, а самому принимать роды в другой, но было уже поздно, и при прямо-таки душераздирающих обстоятельствах двадцатисемилетний Мэтью за несколько дней потерял всю семью. Соседи к тому времени все тоже умерли; один Мэтью выжил, но после пережитого потрясения совсем перестал разговаривать с людьми. После снятия карантина он жил отшельником со своей собакой и четырьмя коровами и вообще не показывался в деревне. Так, в глубоком горе, он провел несколько лет. Доил одну из коров, поил собаку, а пес, борзая, приносил ему кроликов и зайцев, так расплодившихся на опустевших полях, что хозяин мог послать пса в поля в любой момент и через десять минут тот возвращался с добычей.

Однажды он гулял с собакой, как всегда, в одиночестве. Собака вдруг рванулась прочь от хозяина — вдалеке показалась фигура, которую пес принял за свою прежнюю хозяйку. Мэтью побежал следом, чтобы отозвать пса, и — удивительное дело — даже перемолвился парой слов с девушкой. Вежливость обязывает! Это была Сара Хоксворт, вдова Питера, третьей жертвы чумы – та, что потеряла ребенка-младенца и мужа в 19 лет. Мэтью и Сара подружились и полюбили друг друга, Мэтью повеселел, постепенно стал опять самим собою. Вскоре они поженились, у них были и дети, и внуки, а история их рассказывается в семье до сих пор и вполне подтверждена исследователями.

Момпессон оставил Им в 1669 году, через три года; его друг и патрон сэр Джордж Сэвилл выхлопотал ему назначение в Икринг, в соседнем Ноттингемшире. Перед самым отъездом он встретил вдову, Элизабет Ньюби, родственницу своего патрона, и они поженились; их брак был долгим и счастливым. Когда они приехали в Икринг, страх перед «тенью и вихрем смерти», через которые он прошел, был так силен, что жители отказались впустить его в деревню; ему построили шалаш в Раффорд-парке, где он жил в уединении, читая новой пастве проповеди под большим ясенем, пока их страхи не улеглись. Со второй женой у них родились еще четверо детей; почти все его дети и внуки тоже стали священниками. Он дожил почти до семидесяти лет, сделав неплохую карьеру, но отказался от линкольнского динерства в пользу старого любимого друга, и там же, в Икринге, скончался.

Преподобный Стэнли остался среди своих людей, которые прозвали его Апостолом Края. Он умер в Име в 1670 году, пользуясь всеобщей любовью и уважением.

Несмотря на карантин, как выяснилось потом, не обошлось и без накладок: одна женщина как-то нарушила договор и то ли от отчаяния, то ли по дурости хитрости показалась в базарный день на рыночной площади в Тайдсвелле. «Чума из Има!» – запаниковали горожане и приготовились забросать ее овощами, камнями и чем под руку попадется, так что пришлось ей убежать обратно, а народ еще с милю бежал за ней. Рассказывали о девушке, которая недавно вышла замуж в соседнюю деревню и пробралась ночью навестить мать, застала ее умирающей, вернулась и скончалась в тот же день, никого впрочем не заразив; но история эта не подтверждена.

Еще был здоровяк возчик из Бабнелла, что рядом с Чатсворт-хаусом; поместье располагало обширным лесом, и он развозил герцогские бревна по окружающим деревням. Соседи предупреждали его, прося не подъезжать близко к Иму, но он решил срезать дорогу через деревню, положившись на свое крепкое здоровье, после чего где-то в темноте ему пришлось в одиночку долго разгружать эти самые дрова или бревна под проливным дождем на пронизывающем ветру, так что по возвращении у него случилась очень легкая лихорадка. Мужчине однозначно повезло с соседями — вот уж повезло так повезло! Добрые соседи провели независимое расследование насчет того, где пролегал его маршрут и пообещали ему, что если он покажется на пороге своего дома, они будут вынуждены его, извини брат… в общем… немедленно пристрелить на месте. И даже часового приставили неподалеку от двери с заряженным оружием. В общем, подняли в Бабнелле панику, и перепуганный народ во главе с этими самыми чудо-соседями побежал докладывать про «чуму» герцогу Девонширскому. Герцог был, к счастью, хороший человек, возмутился травлей больного до глубины души и послал к возчику своего личного доктора. Доктор, в свою очередь, приказ выполнил, но был до того напуган, что осмотр произвел – картина маслом – с приличного расстояния аж через речку Дервент: вот доктор стоял на восточном берегу, а больной на западном. Ну и конечно же душки-соседи, без них никак, наблюдали – с приличного расстояния. К счастью, доктор поставил правильный диагноз, что-то там ерундовое от простуды выписал (рецепт сохранился) и объявил, что опасаться нечего — возчик, которому уже становилось лучше, просто подхватил простуду, работая под дождем.

История, я считаю, просто готовый сценарий и роман: тут тебе и герой, который по всем правилам драматургии самостоятелен и не слушает никого и никогда, и коллективный враг в лице гадких соседей, и трусливый доктор, и добрый лорд ex machina, и назидание тем, кто думает, что ему не повезло с соседями и вообще всяческое назидание; думаю, и прекрасная возчица где-нибудь там была, в духе Вальтера Скотта.

Надо сказать, что преподобный Момпессон, Стэнли и сельчане действовали слаженно и во многом совершенно правильно, не располагая при этом никакими современными знаниями. Двенадцать футов было решено принять за безопасное расстояние между людьми: почти верно! Никто не мог догадаться, что первыми разносчиками были блохи, попавшие в посылку с тканями (хотя подозрения были: часто во время чумы рекомендовалось не покупать новую одежду), так что сжечь все, что можно оказалось верным решением. Никто не знал, почему небольшая поначалу вспышка настолько усилилась, но ситуация была верно определена как критическая — дело в том, что к первой волне заболевания бубонной формой, при которой около 30 процентов больных выживали, передающейся медленно, от человека к блохе и обратно через животных, присоединилась вторичная легочная форма, почти всегда смертельная и распространяющаяся с огромной скоростью напрямую от человека к человеку. На ПабМеде где-то были результаты смоделированного «что случилось в Име», и по результатам вышло, что да; деревня заплатила гораздо дороже из-за карантина, но действительно спасла очень многих.

Это была последняя вспышка чумы в Англии.

 

В Им стоит съездить – это идиллическая деревня среди живописных холмов. Туда можно добраться на машине (он довольно далеко он больших населенных пунктов) или на автобусе из Бейкуэлла. Там большой интересный музей и есть много чего осмотреть на прогулках — и не только связанного с событиями 17-го века. В последнее воскресенье августа, ближайший день к годовщине смерти миссис Момпессон празднуется Чумное Воскресенье; играют пьесы, по древней, еще друидской традиции проводят церемонии украшений колодцев, а в воспоминание о героях на могилу Кэтрин Момпессон возлагают венок из алых роз, идут торжественной процессией в Каклетт Делф и служат там торжественную службу под открытым небом.

История эта даже имеет продолжение:

Некто О’Брайан, американский микробиолог из Вашингтонского National Institute of Health, проводил исследования прямых потомков переболевших чумой — по его версии, они являются носителями редкой генетической мутации рецептора CCR5, называемого Delta 32 (это все сильно упрощенно и непрофессионально конечно, но для гугления и вики достаточно). Мутация этого рецептора защищает переболевших как от чумы, так и от других смертельных вирусов, включая ВИЧ. Этим ученый объяснял иммунитет к чуме, которая появлялась регулярно с трехсотлетним перерывом и уничтожала не всех, контактировавших с ней: очевидно, к 17-му веку многие в Англии уже имели эту мутацию с 14 века или раньше. Так или иначе, в случае наследования от обоих родителей ген не дает бактериям уничтожать клетки иммунной системы (при чуме люди также умирали от связанных заболеваний — пневмонии и прочих, которые развивались на фоне подавления иммунитета), и носитель полностью защищен от ВИЧ и ряда других тяжких заболеваний.

Теория была не нова, но надо было что-то с ней делать, и хотя мутация встречается не только в Европе, но иногда и в Америке\Канаде, идеальным местом для проверки теории оказалась тесная, как и раньше, община деревни Им. Ученые приехали, долго проверяли народ, лондонская лаборатория пыхтела и пахала, и теория подтвердилась! Большое число жителей оказались носителями счастливой мутации — куда больше, чем в любом другом месте.

Все это было в 2010 году; до сих пор, к сожалению, невозможно вот так взять и прицепить ген, отвечающий за мутацию на правильное место в ДНК, поэтому искали другие варианты. В одном случае сработала пересадка костного мозга: для больного с ВИЧ, которого лечили вообще-то от лейкемии, доктор решил попытаться убить двух зайцев и нашел донора с унаследованной от обоих родителей Delta 32. И больному наконец-то улыбнулось счастье! Он выжил после рискованной процедуры, действительно получил эту Дельту в виде бонуса, и спустя шесть с лишним лет дотошных проверок его наконец официально объявили здоровым от обоих заболеваний 🙂 Сейчас ищут какие-то обходные пути и другие варианты, основанные на том же принципе — ну невозможно же всем мозг пересаживать. Как бы то ни было, а Им сыграл важную роль в этих исследованиях.

Во время исследований в Име одной из первых проверяли Джоан Плант: ее отделяет десять поколений от той самой Маргарет Блэкуэлл, что чудесно исцелилась, выпив ведерко жира 🙂 Было, конечно, много шума, приехали ребята с ТВ, начали задавать дурацкие вопросы вроде «А чувствуете ли, какая Вы особенная!?» На что Джоан ответила, что если она и чувствует себя особенной, то только потому, что имеет честь быть потомком героических людей, проявивших такое мужество и самопожертвование.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *